Проекции, протомотивы и миф о предсказуемом человеке: взгляд нейробиолога на «Нейроменеджмент» Александра Енина
Я занимаюсь нейробиологией. Не популярной, а той, где ты сутками сидишь с электрофизиологией, фМРТ, возишься с культурами клеток и читаешь статьи, в которых значимость различий между группами измеряется не звездочками в аннотации, а тысячами часов чистой работы. Поэтому к книгам, где в названии есть приставка «нейро-», я отношусь с настороженностью. Слишком часто это оказывается просто маркетинговым ходом, чтобы придать веса давно известным психологическим наблюдениям. «Нейроменеджмент» Александра Енина я взял в руки именно с этим скепсисом. И к моему удивлению, закрыл с чувством, что мне есть о чем подумать.
ВАЖНО: не согласиться, но подумать.
Енин начинает с провокации, о которой достаточно часто пишут на форумах. Проблема не в том, что менеджмент плохая наука. Проблема в том, что объект его изучения человек, который отказывается подчиняться законам, которые мы пытаемся на него наложить. Мозг — это не бильярдный шар, траекторию которого можно рассчитать. То есть. система, где на выходе мы наблюдаем поведение, а на входе миллиарды нейронов, каждый из которых имеет собственный порог активации, собственную историю пластичности, собственный отклик на нейромедиаторы.
С точки зрения нейробиологии, это не просто наблюдение, это описание фундаментального ограничения нашего восприятия. Мы не имеем прямого доступа к чужой нейронной активности. Мы можем только интерпретировать сигналы, к которым относится мимика, интонация, слова, и достраивать недостающее из собственного опыта. Мозг, который это делает, эволюционно заточен на скорость, а не на точность. В саванне было важнее быстро опознать угрозу, чем долго разбираться, что именно напугало соседа. Енин, кажется, понимает это, когда пишет о когнитивных искажениях и эволюционном наследии, но дальше он делает шаг, который для нейробиолога выглядит спорным: он утверждает, что на большой выборке поведение становится предсказуемым.
Енин приводит пример с доской Гальтона. Шарики падают сквозь штырьки, отскакивают, и в итоге распределяются по предсказуемой кривой. То же самое с людьми, утверждает автор. Каждый отдельный человек непредсказуем, но в массе поведение укладывается в модели. С точки зрения физики, здесь всё корректно. С точки зрения нейробиологии не совсем. Доска Гальтона — это система, где каждый шарик подчиняется одним и тем же законам механики, но, напомню, что у людей же нет единого «закона поведения». Да, есть общие эволюционные программы, но они реализуются через индивидуальную нейронную архитектуру, сформированную генетикой, эпигенетикой, средой, травмами, обучением.
Енин приводит пример с ретеншном игр. Кривая удержания пользователей действительно стабильна. Но можно ли переносить эту стабильность на поведение сотрудников внутри организации? В первом случае мы имеем дело с миллионами независимых агентов, чьи действия никак не связаны друг с другом. Во втором, с малой группой, где каждый индивид взаимодействует с каждым, где активируются механизмы социального фасилитации и ингибиции, где работают иерархические отношения и долгосрочные обязательства. Агрегирование в таких условиях работает иначе.
Центральная часть книги характеризуется выделением трех протомотивов: нужность, целостность, справедливость. Енин утверждает, что эти драйверы зашиты в нас эволюцией и работают на бессознательном уровне. С точки зрения эволюционной биологии, здесь есть два вопроса. Первый — насколько эти мотивы действительно универсальны? Стремление к социальному признанию, то есть, нужности, и к реализации собственного потенциала, а именно к целостности, действительно имеют глубокие эволюционные корни. Социальный статус в группе прямо коррелировал с выживанием и репродуктивным успехом, но справедливость — более сложная конструкция. В эволюционной биологии есть концепция альтруизма, есть работы по реципрокности, кому интересно - Триверс, 1971, есть эксперименты с капуцинами, которые отказываются от огурцов, видя, что сосед получает виноград. Но называть это «справедливостью» в том смысле, который вкладывает Енин, — это уже интерпретация, а не нейробиология.
Второй вопрос, что делать с этими знаниями? Енин честно признает, что инструкций дать не может. Все-таки, это важное признание. Мы действительно плохо осознаем работу собственных глубинных мотивов. Но если мы не можем их осознать у себя, как мы можем «подбирать ключи» к другим? Здесь возникает методологический разрыв. Енин предлагает опираться на рефлексию и наблюдательность, но не дает критериев, как отличить, где мы действительно видим протомотив другого, а где свою проекцию на него.
Отдельного внимания заслуживает разговор о состоянии потока. Енин объясняет, почему нам комфортно следовать заданной последовательности и трудно ее нарушать. С точки зрения нейробиологии, здесь есть зерно истины, но с важными оговорками. Лобные доли, особенно префронтальная кора, действительно участвуют в контроле импульсов и подавлении автоматических реакций. И этот контроль энергозатратен, но называть состояние следования заданной последовательности «потоком» — не совсем точно. В классическом определении Чиксентмихайи поток — это состояние полного погружения, когда человек настолько увлечен деятельностью, что теряет ощущение времени и себя. Это не про автоматическое следование чужому сценарию, а про совпадение вызова и навыка, про автономию в рамках деятельности. Енин, кажется, смешивает два разных феномена: экономию когнитивных ресурсов и состояние потока. Первое — это про то, как мозг экономит энергию, избегая лишних решений. Второе — про то, как мозг находит оптимальный баланс между сложностью задачи и своими возможностями. Это разные нейронные механизмы.
«Нейроменеджмент» не учебник по нейробиологии, но книга, которая использует нейробиологию как оптику, чтобы пересобрать управленческое мышление. Как ученый, я могу указать на упрощения, на смешение понятий, на методологические проблемы переноса лабораторных данных на организационные процессы, но как читатель, я вижу в ней попытку сделать сложное доступным, не упрощая его до плоских схем.
